8 февраля 1943 года, по доносу агента гестапо, внедренного в приют, фашисты арестовали сына матери Марии Юру, а через некоторое время и ее саму. После допросов их отправили в этапный лагерь Компьен, где они в последний раз видели друг друга. По свидетельству очевидцев, перед расставанием они держались твердо, но лица их были бледны… Оттуда Юру увезли в Бухенвальд, а мать Марию в вагонах для скота, без воды и уборных, в течение нескольких суток везли в женский лагерь Равенсбрюк, находившийся в Восточной Германии. Где ей вместо имени был присвоен номер 19263.   
     В последнем письме своим друзьям в Париж, позже найденном в чемодане, возвращенном в его дом, Юрий писал: “Я совершенно спокоен, даже отчасти горд разделить мамину судьбу. Я обещаю вам, что вытерплю все с достоинством... Я могу абсолютно честно сказать, что больше ничего не боюсь. Я прошу всех, кому причинил боль, простить меня. Христос с вами”.
     Зимой 1944 года в возрасте 24 лет Юрий погиб. По одним свидетельствам, он умер от истощения, по другим - был отправлен в газовую камеру...
     В ужасных условиях лагерной системы мать Мария не сломалась и смогла сохранить свое человеческое достоинство. “Она никогда не бывала удрученной, - вспоминала одна из узниц, - и никогда ни на что не жаловалась…” 
     В лагере всех заключенных готовили к преждевременной смерти и поэтому очень плохо кормили. И это при огромных физических нагрузках. Пленники ели даже отбросы, если они были съедобны. В таких условиях мать Мария умудрялась откладывать пищу для других, совсем истощенных людей. 
     На узниц мать Мария оказывала огромное влияние, все ее очень любили, а молодежь особенно ценила ее заботу: 
     “Она взяла нас под свое крыло, - вспоминала бывшая заключенная Жакелин Пейри. - Мы были отторгнуты от наших семейств. Она же в каком-то смысле заменяла нам семью. Особенно ладила она с советской молодежью: вела оживленные беседы о западноевропейской жизни, о русском прошлом и настоящем. Молодым женщинам мать Мария читала Евангелие и толковала его”. 
     Бывшая узница С. В. Носович рассказывала:
     “В ноябре 1944 года в лагере Равенсбрюк одна советская пленная сказала мне: “Пойдите, познакомьтесь с матерью Марией, у нее есть чему поучиться”. 
     И вот, воспользовавшись свободным днем, я пошла в 15-ый барак, где находилась матушка. И мы познакомились. 
     Я была в другом блоке, и частые встречи были невозможны. Беседы наши проходили во дворе лагеря. Мать Мария в легком пальто ежилась от холода. Физически, как и все, она была измучена ужасными условиями лагерной жизни. Впрочем, на это она мало жаловалась. Больше ее угнетала тяжкая моральная атмосфера, царившая в лагере, исполненная ненависти и звериной злобы… У матушки был гнев не на немцев, а на фашизм: она пошла на борьбу против нацизма как христианка и за самую сущность христианского учения, и не раз повторяла: “Вот это у них и есть тот грех, который, по словам Христа, никогда не простится - отрицание Духа Святого”. 
     Она близко сошлась со многими советскими девушками и женщинами, бывшими в лагере, и всегда говорила о том, что ее заветная мечта - поехать в Россию, чтобы работать там не словом, а делом, и чтобы на родной земле слиться с родной церковью...” 
     Как-то на перекличке она заговорила с одной советской девушкой и не заметила подошедшей к ней женщины из СС. Та грубо окликнула ее и стеганула со всей силы ремнем по лицу. Матушка, будто не замечая этого, спокойно докончила начатую по-русски фразу. Взбешенная эсэсовка набросилась на нее и начала осыпать ударами ремнем. Но та ее даже взглядом не удостоила… После матушка говорила мне, что и в такую минуту никакой злобы на эту женщину не ощущала: “Будто ее совсем передо мной не было”…
     
     В конце января 1945 года ее увезли вместе с другими ослабевшими узницами в Югендлагерь (филиал Равенсбрюка), который являлся миниатюрным лагерем смерти. Там условия были еще хуже: переклички занимали вдвое больше времени, дневной рацион составлял 60 граммов хлеба и половину половника жидкой баланды; а зимой, при минусовой температуре, были отобраны одеяла, пальто, ботинки и чулки... Когда затем ее перевели обратно в Равенсбрюк, на нее было страшно смотреть: от нее остались кожа да кости, глаза гноились, от тела шел тот кошмарный сладкий запах, что исходил от больных дизентерией... 
     И было от чего болеть. К 1945 году в лагерном блоке, рассчитанном на  800 человек, было 2500 узниц. Спали по три человека на одной кровати. Питание стало совсем скудным. Заедали вши, всюду стояло зловоние.
     Иногда она меняла хлеб на нитки и иголки для того, чтобы вышивать образы, которые давали ей силу. Ее последнее произведение искусства - вышитая икона Марии, Матери Господа, держащей младенца Иисуса: на Его руках и ногах уже были раны от Креста.
     Как-то она попросила одну из узниц выучить наизусть слова, чтобы передать их, если доведется, митрополиту Евлогию или отцу Сергию Булгакову: “Мое состояние сейчас такое, что у меня полная покорность страданию... И если я умру, то в этом вижу благословение свыше”…
     30 марта 1945 года, в Страстную Пятницу, уже отчетливо слышалась артиллерийская канонада наступающей Советской Армии. После полудня (в часы крестных страданий Христа) фашисты устроили очередную “селекцию” в главном лагере: заключенных заставили маршировать с целью выявления среди них наиболее ослабленных для отправки их в Югендлагерь. Как прошел слух среди узниц, на смерть.  
     Мать Мария не была отобрана. Но, желая спасти молодую советскую женщину, у которой на Украине осталось трое детей - она незаметно для эсэсовцев встала в строй отобранных 260 узниц вместо нее…
     Однако сил ее хватило только на переезд в “лагерь смерти”. 
     Бывшая заключенная Инна Вебстер писала:
     “К вечеру мать Мария еле ходила, а порой просто ползала… А 31 марта ей вместе с несколькими обессиленными женщинами приказали построиться на улице. Матери Марии было велено оставить свои очки. Когда она сказала, что без очков ничего не видит, их с нее сорвали… Затем узниц поместили в кузов грузовика и увезли…”  
      Помощник коменданта лагеря Шварцгубер вспоминал:
     “По прибытии на место женщинам было приказано раздеться... Затем их согнали в камеру и заперли двери. По нашему приказу заключённый-мужчина забрался на крышу и бросил газовый баллончик в камеру через трап, который тут же закрыл. Внутри сразу раздались стоны и плач... А через две минуты всё стихло”…
     Незадолго до этого матушка написала:

                                                                             И сны бегут, и правда обнажилась 
                                                                             Простая - перекладина креста. 
                                                                             Последний знак последнего листа, 
                                                                             И книга жизни в Вечности закрылась...

     А ровно через сутки после казни, 1 апреля 1945 года, в светлый день Пасхи, войска 2-го Белорусского Фронта освободили оставшихся в живых узниц Равенсбрюка и Югендлагеря... 
   
     …16 апреля 2004 года Священный Синод Вселенской Православной Церкви (Константинопольского Патриархата) причислил монахиню Марию (Скобцову) к лику святых…     


     P.S. “Это только здесь, над самой трубой, клубы дыма мрачные, - сказала как-то матушка Мария одной из напуганных видом крематория узниц, - а поднявшись ввысь, они превращаются в легкое облако, чтобы затем снова развеяться в беспредельном пространстве… Так и наши души, когда-нибудь оторвавшись от грешной земли, в легком неземном полете уйдут в Вечность. Для новой, радостной жизни…”