Мне, Евгений, импонирует Ваша искренность: не всякий признает своей неправоты. Вы не обижайтесь, но я сознательно не буду развивать дальше эту тему. Т.к. из вашего ответа вижу, что мы пришли к соглашению. Скажу лишь по поводу приведённой вами фразы, сказанной Иоанном "никого не обижайте", и «не исключает ли она убийства или причинения телесного вреда в принципе?». Во-первых, обижать и убивать – эти понятия лежат в разных плоскостях. Во-вторых, обидеть может тот, кто сильнее. А сильнее тот, кто с оружием. Отсюда и вывод – не обижай того, кто без оружия (пленного и мирного жителя). А если оба с оружием, то оба сильны. И сначала выясни кто слаб (победи), а потом не обижай.

А вообще хочу далее высказать мысль, которую не буду обильно подтверждать Св. Писанием, но личным опытом и др. людей, опыт которых мне ценен. Как ап. Павел в своих посланиях раз 5 приводил цитаты языческих мудрецов, например Менандра в 1 Кор.15,33. «Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы», то хочу начать с утверждения древних греков – дух творит себе форму. 
В религии мысль воплощается в дела, теория — в практику, богословие налагает явственный отпечаток на антропологию. Человек склонен постепенно уподобляться тому, во что он ис¬кренне верит. И религии вполне сознательно развивают свои способы воздействия на своих адептов с тем, чтобы человек пе¬рестроил свой внутренний мир по тем нормам, что приняты в данной традиции. И, значит, разница религий — это не только разница теорий, то есть правоверия и кривоверия, а так же раз¬личие духовной практики, то есть православия и инославия, ор¬тодоксии и гетеродоксии. Различие духовных традиций — это прежде всего различие их молитвы, которое в конце концов ве¬дет к созданию различных антропологических ликов конфессий.
«Как бывает правильно поставленный голос, так бывает и правильно поставленная душа»,— писал священник Александр Ельчанинов(Ельчанинов Александр, свящ. Записи. Париж, 1962. С. 75). И постановку этой души желательно вести по из¬бранному звучанию камертона, который принимаем как идеал. А если камертон сфальшифил, если то, что привычно считается чистым звуком в одной тради¬ции, есть нестерпимая какофония с точки зрения другой? Под¬линной ересью является как раз не столько ино-мнение, сколь¬ко ино-славие.
Поскольку же человек научается молитве не из учебников, а по опыту соучастия в молитве уже существующей и уже молящейся общины, то вполне понятен канонический запрет на совместную молитву с еретиками. Он связан не с опасением, что пятидесят¬ник, говоря «Отче наш», обращается к диаволу, а с нежелатель¬ностью заимствования инославного образа богообщения.
Если бы религия сводилась к догматике, то можно было бы при¬нудить группы экспертов-богословов к соглашениям, примиря¬ющим интерпретации евангельских текстов. Но образы молитв и образы «внутренних человеков» нельзя изменить принятием экс¬пертного консенсуса. «Словеса опровергаются словесами, но чем можно опровергнуть жизнь?» — вопрошал св. Григорий Палама. Цит. по: Хоружий С. С. Диптих безмолвия. М., 1991. С. 45. Сама мысль, впрочем, принадлежит еще св. Григорию Богослову: «Всякое слово можно оспо¬ривать словом; но жизнь чем оспоришь?» (Св. Григорий Богослов. Мысли, писан¬ные четверостишиями, 3 // Творения Т. 2. С. 22).
И настолько жизненный опыт разных религий различен, что в конце концов разные «внутренние человеки» рождаются в них. И эта разница сокровенных, духовных антропологических реалий (я надеюсь, не надо пояснять, что духовная антропология не имеет ничего общего с медицинской или расовой) проявляется даже внешне
Лики конфессий оказываются разными. На фоне сегодняш¬них межрелигиозных и межконфессиональных дискуссий пред¬ставляется, что между богословием православия и протестантизма ми¬нимум различий. Но посмотрим на лица двух людей, каждый из которых в своей конфессии считается образцом исполняемого им христианского служения. Пусть это будут люди известные тысячам, например, Билли Грэм и о. Амвросий Оптинский. Даже по их фотокарточкам бу¬дет заметно, что духовный опыт этих людей не имеет почти ни¬чего общего. У одного из них глаза явственно промыты и про¬светлены покаянием. 
В православии правильно поставленная душа рождает в себе такой строй, который именуется странным словом — радостопечалие( Св. Игнатий (Брянчанинов). Понятие о ереси и расколе // Богословские труды. Вып. 32, М., 1996. С. 295.). Если есть только печаль, только самоохуление, только самоуничижение — это ересь. Для такого человека его ощущение собственных немощей и грехов заслонило Бога и Его любовь. Но если есть только радость и нет покаянного вздоха, который при¬мешивается едва ли не к каждому дыханию — то это тоже ересь.
Это значит, что человек настолько увлекся изучением рекламно-евангелических листовок, что утратил познание о себе самом. Некая, не особенно глубокая «идея о Боге» заслонила от такого человека самого Бога, а значит, луч Света не смог высветить для него потемки его собственной души. «Луч солнечный, проникая через скважину в дом, просвещает в нем все, так что бывает вид¬на и тончайшая пыль, носящаяся в воздухе, подобно сему, ког¬да страх Господень проходит в сердце, то показывает ему все гре¬хи»,— читаем мы у преп. Иоанна Лествичника очень традиционную для православия метафору ("Добротолюбие. Т. 2. М., 1895. С. 498). Билли Грэм убеж¬ден сам и убеждает тысячи других людей в том, что «уверовав, мы уже не грешим». Доктрина сдавливает человеку совесть, и он теряет покаянный дар. Что ж, протестантам, распространившим догмат о непогрешимости на всех своих единоверцев, стоит на¬помнить, что первый протестант — Мартин Лютер — в «Боль¬шом Катехизисе» процитировал очень православные слова блаж. Иеронима: «Покаяние — это доска, на которой мы должны всплыть и переправиться после того, как разбился корабль, на который мы вступаем и плывем, когда в христианство прихо¬Дим»( Лютер М. Большой Катехизис. Lahti, 1996. С. 131). Покаяние и есть радостопечалие: печаль — потому что есть зрение своих грехов, а радость — потому, что есть изнесение их пред лицо принимающего нас Спасителя.
Еще одно характерно-православное слово, говорящее о том же умении сопрягать в единое звучание разные и даже как буд¬то взаимоисключающие устроения души — это слово умиление. С. Аверинцев это грекославянское слово перевел на русский язык как «любовь с заплаканным лицом». Греческое слово katauzis, переводимое на славянский язык как умиление, происходит от глагола katavussw — колоть.
Лествичник поясняет причину радости молитвенников: если присутствие любимого человека видимо всех нас изменяет и де¬лает веселыми, радостными и беспечальными,— тем более воз¬веселяет присутствие Небесного Владыки, невидимо сходящего в душу. «Тогда и по наружному виду изъявляет светлость души»,— заключает он.  Преп. Иоанн Лествичник. (Лествица. Сергиев Посад, 1908. С. 262). Это описа¬ние преп. Иоанна весьма непохоже на часто встречающееся православно-аскети¬ческое угрюмничанье (кстати, характерное для мирян-неофитов, а отнюдь не для монахов). Последнее некоторым образом есть ересь, выборочное предпочтение одной правды (правды мироотвержения и покаяния) целостной симфонии Исти¬ны, в которой есть место не только для «не любите мира», но и для «Бог так воз¬любил мир...». Подобный «еретик», как сказала Цветаева «читает стих Экклезиаста и не читает Песни Песней».
Разница православия и западного христианства— это различное прове¬дение границы между душевным и духовным: у нас она пролегает в разных сферах. То, что в православии есть еще лишь естествен¬ное состояние, в западной мистике воспринимается как уже благодатное. Западная картина и восточная икона зримо показыва¬ют эту разницу. А. Лосев проявление этих внутренних различий видит в том, как «отличается умиленное видение иконного лика от нескромного осязания и зрительного взвешивания статуи» ( Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1930. С. 866).
И в богословии, и в мистике, и в музыке многое из того, что Запад представляет как «духовно-благодатное», Восток сдержан¬но оценивает как «душевное», рукотворно-человеческое.
Но отождествление душевного с духовным и есть состояние «мнения», т.е. прелести. Не только суровый аскет св. Игнатий Брянчанинов чувствует привкус прелести в высших проявлениях за¬падной мистики, но и тот же Лосев пишет о «явной и принципи¬альной прелыценности этого (западного) опыта тварью»( Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1930. С. 858).
Учебники богословия и теологические монографии обычно ведут сопоставление религиозных путей по их перифериям — че¬рез сличение догматических формулировок. Берется один кате¬хизис и сличается с другим. Почти нет попыток сопоставления духовного опыта, опыта молитвы. Исключение — трехтомник М. Лодыженского «Мистическая трилогия» и глава «О прелести» из «Аскетических опытов» св. Игнатия Брянчанинова. Да, по¬жалуй, еще В. Розанов пробовал размышлять об этом, беря для сравнения католичество: «Всё сложение католичест¬ва глубоко не похоже на сложение православия. Этого нельзя заметить в Варша¬ве, в Вене, еше менее в Пе